Страх в наследство: Люди в России снова привыкают бояться

Анна Портнова, одна из последних выживших узников Бутугычага, с дочерью. В своем доме на Колыме. (Фото: Нигина Бероева)

Страх - это то, что привито россиянам задолго до 24 февраля и передается из поколения в поколение, пишет журналистка Нигина Бероева. Вспоминая задание, в ходе которого она посетила один из самых печально известных советских лагерей для заключенных, Бероева исследует истоки российского наследия страха.

“Представляешь, мы сейчас с тобой на митинге против войны и Путина, я держу в руках плакат, и меня не арестовывают. Я понимаю, что мы сейчас не в России, но все равно есть страх”.

Эту фразу сказала мне героиня моего документального фильма об антивоенной эмиграции из России. В начале марта я снимала истории людей, которые уехали из-за войны. Мы тогда были в Турции, которую тоже вряд ли можно назвать самой свободной страной. Но для россиян, которые еще вчера тряслись в полицейских автозаках, сидели в СИЗО перед следователем и получали штрафы только за то, что вышли на улицу с листком бумаги, на котором было написано “Нет войне”, Стамбул казался самым свободным городом на свете. Мы уехали из России. Вот только страх мы привезли с собой. Несколько человек рассказали мне похожую историю, как они в ужасе подскакивают утром из-за стука в соседнюю дверь, думая, что это пришли с обыском… Страх это не рациональное чувство, не важно, есть ли реальная опасность или нет, страх есть страх. Он разрушает изнутри.

Меня сейчас часто спрашивают, почему это произошло, как мы все это допустили. Я сама себя об этом спрашиваю каждый день. Вот уже почти 80 дней.

У меня нет ответа на этот вопрос. Но я могу немного рассказать вам о России. О том страхе, который есть. Но чтобы хоть немного понять, природу и масштабы этого страха, нужно начать не с 24 февраля 2022 года, а гораздо раньше.

В 2018 году я делала статью для журнала Figaro о сталинских лагерях к столетию Александра Солженицына. Я поехала на Колыму в один из самых страшных лагерей на всем свете - Бутугычаг. В этом лагере заключенные, в том числе и политзаключенные, голыми руками добывали уран для советских атомных бомб.

NC7A4997 (1).jpg
Останки уранодобывающего российского тюремного лагеря Бутугычаг (Фото: Нигина Бероева)
signal-2022-05-18-155635-1 (1).jpeg
Останки уранодобывающего российского тюремного лагеря Бутугычаг (Кредит: Нигина Бероева)

Не буду сейчас описывать этот ад на земле, где зимой температура опускается ниже 60 градусов, ветер выдувает даже камни, где заключенные спали на нарах шириной в 30 сантиметров, где умирали от холода и голода тысячами. Мне тогда казалось, что это одна из самых сильных и страшных картин в моей жизни. Но…

В этой же поездке я познакомилась с одной из последних оставшихся в живых узниц Бутугычага Анной Портновой. Сейчас ей должно быть 98 лет. В 1946 году, сразу после окончания Великой Отечественной Войны, 22-летнюю Анну арестовали за то, что она якобы, кормила бандеровцев. Девушке дали 15 лет лагерей и отправили на Колыму, в тот самый страшный Бутугычаг. Женщина рассказала мне о голоде, холоде и страхе, а том, как они с девчонками валили огромные деревья, как их били охранники… Рассказала, что когда умер Сталин, у них не было сил даже на то, чтобы радоваться. Анну выпустили на свободу в 1956 году. Для родственников она, можно сказать, исчезла. Быть родственником “врага народа” тоже было страшно. Анна так и осталась жить на Колыме.

“Дочка, пожалуйста, ты только не пиши ничего такого, из-за чего меня опять могут признать “врагом народа”, я боюсь”, — дрожащим голосом попросила меня Анна на прощание. Ее выцветшие, но все еще небесно-голубые глаза наполнились слезами.

В тот момент я поняла, что это, именно это, и есть самое страшное, что мне доводилось видеть. Это страх пронесенный через всю жизнь. Страх и уверенность, что посадить могут из-за чего угодно. Без повода. Просто так. Без права на адвоката, связь с родственниками, без права на переписку. История Анны Портновой - одна из миллионов. Только через лагеря Колымы прошли более миллиона человек. Общие цифры репрессированных в СССР точно неизвестны, архивы до сих пор засекречены. Но есть оценки, кто-то говорит о 4 миллионах, кто-то утверждает, что пострадавших от репрессий было более 15 миллионов человек. Но сколько бы людей ни пережили ГУЛАГ, в страхе перед ним жила вся страна. И этот страх никуда не делся. СССР развалился, рухнул железный занавес, а страх и чувство незащищенности остались. Они передавались по наследству от родителей к детям и внукам.

Я не знаю, когда именно этот страх, будто кольцо Всевластия, обрел новую силу. Российская власть наращивала репрессии. Сажали активистов, журналистов, экологов… С каждым днем список политзаключенных рос. Принимались новые законы, по которым сажать людей становилось все легче и легче. После каждого митинга — сотни задержаний, десятки уголовных дел, обыски, аресты. Мы привыкали.

В стране опять начали писать доносы.

Я помню ощущение липкой тревоги, которое возникает при виде полицейского в России. Ты ни в чем не виноват. Ты ничего не сделал, но от одного вида полицейского становится тревожно и хочется побыстрее уйти. И к этому мы тоже привыкли.

Егор Лесных, герой одного из документальных фильмов, которые я снимала, получил три года тюрьмы. На одном из митингов Егор увидел, как полицейские избивают парня и девушку, они кричали и просили о помощи. Он попробовал оттянуть полицейского. На видео отлично видно, что никаких травм полицейский не получил. Следователи пришли домой к Егору в 5:30 утра. Это обычное время для обысков и арестов как в сталинские времена, так и в путинские. Обычно правоохранители представляются соседями снизу, говорят, что у них с потолка капает вода. Заспанные люди верят и открывают дверь.

В прошлом году после митингов в поддержку Алексея Навального, полиция начала приходить с обысками и арестами. По камерам наблюдений вычисляли тех, кто на митинге был, и приходили за ними домой. Люди сидели дома и прислушивались к шагам на лестничной клетке. К этому тоже привыкли.

Привыкли и к тому, что посадить могут за пост в социальных сетях. Привыкли, что органы опеки могут отобрать ребенка, ну или превратить твою жизнь в ад. Что могут отчислить из университета за участие в митинге, или уволить с работы. И это русская рулетка, может выстрелит, а может и нет. Привыкли. Но привыкнуть, не значит перестать испытывать страх. Просто страх тоже становится нормой. Когда я рассказываю своим друзьям, которые остались в России, что ко мне домой в Москве дважды за два месяца приходили полицейские, мне отвечают: “А что такого, нормально, просто приходили, чтобы побеседовать. Сейчас ко всем приходят”. И правда, приходят ко многим. Кто когда-то засветился на митинге, кто пишет антивоенные посты в социальных сетях. И мы снова привыкаем.

Привыкаем, что по пятницам власти объявляют новых иноагентов, что заводят уголовные дела за дискредитацию российских войск, которые ведут войну в Украине и за это может грозить до 15 лет тюрьмы. Что о новых заключенных и старых уже практически некому писать и рассказывать, потому что в России закрыли все независимые СМИ.

А еще у некоторых появляется страх общаться с теми, кто уехал. Вроде бы еще нет статуса “врага народа”, но страх стать родственником этого врага или другом, есть.

Несмотря на этот страх, в России остаются люди, которые до сих пор выходят на одиночные пикеты или пишут на стенах “Нет войне”. Остаются журналисты, которые несмотря ни на что, продолжают делать свою работу.

А я все чаще вспоминаю Анну Портнову, бывшую узницу ГУЛАГа, у которой не было сил радоваться смерти Сталина, но которая пронесла свой страх через всю свою жизнь.

Материал Нигины Бероевой на английском языке можно прочитать здесь.

Newsletters