К годовщине трагедии 2014 года: воспоминания российского журналиста, эмигрировавшего в Армению

Дом профсоюзов после пожара 2 мая 2014 года во время пророссийских беспорядков в Одессе. (Источник: Юрий Квач/Википедия/Creative Commons)

Недавно в Ереване женщина на улице спросила меня:

— Вы сюда отдыхать или по работе приехали?

— Вообще-то я живу здесь, эмигрировал.

— Вот как замечательно! Вам у нас понравится.

И пожелала мне счастья.

Я не знаю, в каком городе такое еще возможно. Точно не в Москве, Москва последние годы озверела до крайности. Там человек человеку уже не только волк, но еще гиена, опоссум и крыса.

Если только в Одессе, где еще недавно официантки в кафе говорили мне: «Кушайте ручками, пожалуйста!», где я ходил в местную консерваторию в шлепанцах и вообще чувствовал себя, как у бабушки в гостях. Помните, как в детстве? Родители отвозят вас на выходные к бабушке, и бабушка позволяет все то, что мама с папой категорически запрещали.

Довоенная Одесса олицетворяла собой возможность чистого, беспримесного счастья. Возможность выпасть хоть на какое-то время из бешеной гонки за место под солнцем и заняться чем-нибудь бессмысленным, дурацким, но очень красивым, странным, чуть-чуть божественным. Город чудаков, не прагматиков. Плюс очаровательное одесское хамство, на которое глупо обижаться. Так хамят близким людям, потому что считают, что своим можно. А для меня это еще и город гениального, странного режиссера Киры Муратовой, у которой я взял последнее интервью перед ее смертью.

Понятно, что все это образ, легенда, символ. Об этом мне и Муратова говорила. А в реальности люди там живут трудно, как и везде. Подлецов и мерзавцев хватает и в Одессе. Гопников — тем более. Помимо любимых туристами Дерибасовской и Потемкинской лестницы, в Одессе есть широко известный в узких кругах Поскот, Поселок Котовского, довольно мрачное и опасное место. В конце концов, именно в Одессе была трагедия второго мая, Дом профсоюзов на Куликовом поле, которым нам тычут в нос поклонники буквы Z.

2 мая 2014 года я написал в Одессу своему приятелю Банче: «Скажи мне, что это не правда, что это не одесситы сделали». Он ответил: «К сожалению, правда. Одесситы». И рассказал такую историю.

Во время побоища на Куликовом два друга, одноклассники, оказались по разные стороны конфликта. Один в Доме профсоюзов, другой снаружи. Ругали друг друга последними словами, готовы были убить. В итоге, когда начался пожар, один выпрыгнул из окна и сломал ногу. А другой приходил к нему в больницу и ухаживал, как за мамой.

Что-то подобное говорил Дмитрий Быков в лекции об Исааке Бабеле, сравнивая «Одесские рассказы» и «Конармию». В «Одесских рассказах» тоже ведь льется кровь, Беня Крик — бандит, как вы помните. И убийца. Но это разборки своих, люди знают друг друга всю жизнь, выросли под одним солнцем и в целом неплохо друг к другу относятся. Просто вот такое несчастье. А в «Конармии» все друг другу чужие, ни жалости, ни любви, ни сострадания. Убивают — как будто капусту квасят. И это самое страшное. «Конармия» не оставляет надежды.

После 24 февраля 2022-го «Одесские рассказы» закончились, и началась «Конармия», безжалостная, бескомпромиссная резня, в которой нет места человеческим чувствам.

Это происходило постепенно. Между 2014-м и 2022-м я много раз приезжал в Одессу. И однажды, сидя за пивом у памятника летчику Уточкину, мы поругались с Банчей, вернее, я на него наехал за то, что он пишет гадости о России и радуется русским несчастьям.

— Ты же нормальный парень. Ты что, не понимаешь, что у нас происходит?

— Понимаю. Но весной четырнадцатого я высчитывал, сколько часов русским танкам из Приднестровья до Одессы. Мы паковали чемоданы, я, жена, дети. Мы испугались. И этого страха я вашим никогда не прощу.

— И поэтому кидаешься на людей в интернете?

— А на кого я должен кидаться – на жену? В себе держать не могу.

И это Банча, человек, который говорил своим одесским друзьям: «Слушайте Яна, у них там в Москве большие дела творятся». Банча, который мало что в жизни принимает всерьез, кроме пластинок Фрэнка Заппы и Игги Попа. Фантастический раздолбай, домовой андерграундной Одессы, ее летописец, всемирно известный меломан, барабанщик, пьяница, добряк. Что ж тогда об остальных говорить…

Когда началась война, я опять ему написал. Копирую сюда переписку:

— Могу я чем-то помочь?

— Можешь. Путина свергни, пожалуйста, и желательно сегодня, у меня на завтра много планов было.

— Попробую, но не обещаю.

— Не затягивай только.

— Тут уж или я его или он меня.

Дальнейшие события показали, что все-таки он меня. Я уехал из России, а Путин остался как ни в чем ни бывало. 

Но тогда я всего этого еще не знал. Я злился. Мне хотелось сказать: «Саша, ты дурак? Как я его свергну? Пойду штурмом на Кремль? У нас людей хватают раньше, чем они успевают раскрыть рот. Могут взять просто за то, что ты с ненавистью посмотрел в глаза омоновцу на митинге. Я пишу статьи в газету и пытаюсь угадать, какая из них будет последней, потому что газеты закрывают одну за другой. У меня через одного все друзья уже побывали в их лапах. А ты – свергни…»

А потом я увидел в интернете противотанковые ежи на Дерибасовской, узнал про погибшую молодую маму и ее трехмесячную девочку, про ракеты, которыми накрывали одесский аэропорт (я его хорошо помню, до сих пор могу показать место, где там можно курить, если оно еще есть), и я понял, что он не дурак. Просто у них совсем плохо и он держится из последних сил. Но держится, еще и шутить пытался.

Несколько дней спустя я переписывался с одесской поэтессой Леной Боришполец. Она спросила:

— Много вас выходит против войны?

— Много. Сегодня тыщ пять вышло, обычно меньше.

— А сколько население Москвы?

— Миллионов пятнадцать.

Она помолчала немного. Потом пишет:

— Мы так на вас надеялись. А теперь я понимаю, что нам крышка.

И мне нечего ей было ответить. Потому что это по ней стреляют, а не по мне. Если бы по мне, было б легче.

Через несколько недель и Лена, и Саша уехали. У них было больше резонов уезжать из Одессы, чем у меня из Москвы. Хотя думаю, что они вернутся домой раньше, чем я к себе на Лесную улицу. Лена сейчас где-то в Европе, а Саша во Львове, хочет пойти воевать, ходит в военкомат. Банча — воевать! Страннее что-то трудно придумать, тем не менее, это так.

Уезжая, он перебирал пластинки из своей огромной коллекции странной музыки. Хотел выбрать одну на память. Вот эту. Нет, лучше эту. Так ничего и не взял. У него теперь другая задача: спасти семью, обеспечить ей безопасность. А потом воевать. Теперь Одесса без Банчи, «Одесские рассказы» закончились.

В начале марта, сидя в Москве, я решал, куда ехать. Визы у меня не было. Денег впритык. Баку? Тбилиси? Стамбул? Лучше всего было бы эмигрировать в Одессу. Вот где я был бы как дома. Но если б я мог туда съездить, не было бы резона уезжать из России. Я потому и уезжаю, что с красным паспортом дорога в Одессу мне закрыта. Пока была открыта, была надежда, что все кончится хорошо. А теперь мы герои «Конармии».

Newsletters